Много лет назад бабушке Шуре достались по случаю нитки. Были они не так чтоб завидные: не мягкий как пушок мохер, не тонкая теплая импортная шерсть, а грубые и колючие как бечевка, - крепкий моток, плотно наверченные на деревянный стержень. Цвет – на грани приличия, скажем так –  горчичный.

Бабуля отделила нитку от мотка, потерла ее, пропустила между пальцев, попробовала на прочность. Думала – что можно из этого связать. Что ни погадаешь – все не то, уж больно кусачая нитка.

Часть мотка пошла на подошвы к зимним носкам, чтоб не стиралась быстро, но остаток был слишком большой. Нужно было кардинальное решение, крупная носильная вещь. И бабуля связала зятю две жилетки. Подарила со словами: «Это тебе на дежурство, Саша. Зимой на работу под белый халат носить».

Мой папа много лет работал врачом на выездной бригаде и ,если мне не изменяет память, машины «скорой» отапливались скудно. Зимой действительно было холодно, а отец не молодел, годы брали свое. Было ему тогда, наверное, под пятьдесят, чуть старше, чем я сейчас. Годы, значит? Тогда казалось - еще какие годы.

Короче говоря, связала бабуля жилетки, подарила, он и носил. Долго носил, а жилеткам все сносу не было.  Нитка – чистые корабельные канаты, вечная нитка.

Одну из жилеток я забрала в Москву, когда училась в универе и жила в общаге. Зачем – ума не приложу, видимо она показалась мне подходящей к ансамблю. Кажется, я даже помню, в какому. У меня была черная шерстяная юбка-бутоном. Вот к ней, поверх водолазки жилетка и предполагалась.  Забавное, наверное, было зрелище. Хотя… Кто знает… Другое время, другая страна  - и я другая. Может быть, тогда все смотрелось органично.

Ясное дело, что сносить жилетку не представлялось возможным – нитки не те. Моль ее не ела, в переездах жилетка не терялась. В Америку она приехала уже не как функциональная вещь, а как реликвия. Так и лежит, американскую моль пугает.

Вытащу, бывало, посмотрю… Проведу рукой по колючей шершавой вязке-косичке. Вспомню. Пришел отец с дежурства, сидит в рубашке, в этой жилетке - читает газету "За рубежом". Рядом на столе большая почти литровая чашка - его чашка, с чаем. Чай крепчайший, аж мутный от заварки, горький и терпкий - без сахара. А рядом еще стопка прессы, газет и журналов, еще нечитанные, пахнущие типографской краской, замятые о почтовый ящик. Отец читает долго, потом пьет чай, смотрит в окно, иногда комментирует прочитанное.

И жилетка на нем....  Вот эта, колючая. Сносу ей нет, в интерьер не вписывается, и сама по себе не уйдет – как отцов характер – человека давно нет, а сила чувствуется. Лежит эта жилетка  горчичного цвета в третьем ящике моего комода, лежит и лежит, и судьбы своей не знает.

И я не знаю.

А выбросить ее не могу.